June 24th, 2009

reading

***

Интересно... Подумал вдруг, что граф Монте-Кристо вышел на свободу не тогда, когда умер Фариа, а тогда, когда Гайде решила терпеть. Не в примитивном бытовом смысле, а взять на себя часть боли. Тогда уходит иногда - вся. Может быть, про это там.
И Мерседес - жуткое какое-то именно что милосердие, отвратительное и жестокое во всех своих проявлениях, где-то очень близкое к равнодушию.
Чем исполняется долг? Нет, правда?
Когда человек решает взять на себя часть непомерной ноши - может быть, этим? Стыдом? Возможно. Отдать мертвому его боль, всю, за один раз, порцией адреналина, чтобы вызвать хотя бы последние конвульсии? Не знаю. Ничего не знаю. Но я чувствую, что каждый раз - выбирая, понимаю, что выбора нет. Что это?
Череп Йорика много мог бы рассказать, вероятно, о жизни за пределами этой жизни, но он не скажет уже ничего.
Глухое молчание, сопровождающее каждый из настоящих, тех - выборов, которые ставят человека на одну крохотную ступеньку над своей немощью и болью - мне кажется, оно страшнее и неуютнее, чем подпись под собственым приговором. Делай выбор - хотя у тебя его нет. Но сделай его. Если хоть один голос прозвучит в защиту тебя - во что превратится твоя Голгофа? Каким посмешищем станет и без того фарсовое исполнение простых и маленьких и совершенно никчемных вещей, которые, убивая человека, рождают свет его жизни. Той, которая не преходит.
Тик-так. Часы будут идти дальше, но время перестанет когда-то иметь значение.
Пустыня и тени облаков - холод звезд, колючая нежность ледяного холода смерти, доброй и настоящей. Дорогой дядюшка Макдональд, спасибо тебе что было лень молчать. Наверное, там только и бывают слышны шаги - Того, который грядет, любя. Потому и не слышно. Потому и ни звука. Там любовь, это нельзя - руками.