January 29th, 2010

main

***

Селинджер умер.
На фоне этого потока смертей кажутся нелепыми потоки сознания на предмет "вырождаемся". Они надеялись все-таки, что те, кто придут, станут умнее, и на их фоне их работа будет казаться детской забавой, но хорошей детской забавой.
Не вышло. Я сейчас смотрю и думаю, что те жалкие остатки интеллекта, которые рисуют мир короткими дискурсами по неспособности проникнуть хоть сколько-то вглубь и вверх - это тени теней облаков над тундрой сознания.
Однажды, очень давно, одна женщина, отбивая маленького меня от банды деревенских байстрюков, убила всех аргументом - "для кого писал Пастернак"? Все сильно задумались, потому что в той деревне мало кто знал, что такое пастернак, даже в супе.
Сейчас при общем фоне развития и высочайшем пичкании интеллектуальной составляющей, они знают, кто такое Пастернак и что такое пастернак. Но Пастернак бы удавился на виноградной лозе, если бы знал, ЧТО он такое для них. Ржа, удавился бы. Истерически ржа. Над пропастью во ржи.
Нет никакого смысла в образовании, если составляющая духовного развития равна нулю.
Нет никакого смысла в духовном развитии, если его инженерно-математическая составляющая равна минус один.
Нет никакого смысла в религиозном образовании, если оно развращает.
Они чувствовали это кожей и сердцем.
Они не знали, что вслед за ними придут крокодилы и троглодиты.
RIP.
Господь да поможет нам, на тех, кто пришел, надежды нет. Их вообще нет. Это фрики и глюки.
twins

***

Я напишу тебе письмо. Это действительно письмо, я хочу, чтобы бумага шуршала под карандашом. И я хочу, чтобы это был именно карандаш, потому что он быстро сотрется и бумага пожелтеет.
Смотри, как хорошо растут травы.
Они словно хаос твоих мыслей, словно зелень закатного неба.
Салат сажают стройными рядами, но даже он умудряется перепутать свои корни так, что не сразу угадаешь, где зелень, где ива.
Я не люблю те цвета, которыми красят дома, но заборы иногда просто прекрасны.
Это письмо, правда. Я понимаю, что это глупо, но пусть оно будет.
Я был однажды ветром и понимал, что такое быть вне. Ты можешь коснуться всего на свете, и нет таких мест, в которые нельзя попасть. Но так рождается ураган или смерч - он попадает в мысли, в твои мысли, и беспомощно вертится волчком, как котенок, который сел на репей. Он - слабый, а этот хаос - сильный. Наступает время, когда он собирается в точную острую иглу и режет по живому.
Это правда письмо. Я брошу его в тот ящик, где ветер, и я знаю, что за ним никто не придет. Оно будет лежать и желтеть. Мера вещей в том, что даже на ветру в совершенно пустом ящике для писем, бумага может лежать бесконечно. Это словно забытый колодец, даже когда в нем заведутся лягушки и сруб сравняется с землей, он останется колодцем. Из него нельзя пить, но в нем та же вода, что была прежде.
Скажи пожалуйста... Нет, не говори, я и так знаю. Нет, не знаю, конечно, чувствую. Чувствую твои следы на небе и то, как ты разбираешь почту, перекладывая с места на место письма и аккуратные конверты белой глянцевой бумаги. Иногда мне кажется, что руки, касающиеся этой белоснежной россыпи, покрываются морщинами, а глаза отказываются видеть буквы. Интересно как, а я ведь не видел тебя ни разу, наверное. Случайности закономерны, пока не касаются хаоса или пока хаос не коснется их. Потом они или бесполезны или болезненно-услужливы. Это письмо, правда, я не буду закрывать конверт. Просто положу его в почтовый ящик, где ветер. Если ты захочешь его забрать... понимаешь, я же не видел тебя никогда. Напиши тоже и положи его туда же. Самое умное - забыть вместе, чтобы помнить всегда. А? Да, с уважением и доброй ночи. Можно я не буду ставить подпись? Иначе будет слишком глупо. А хаос не терпит глупостей, это все усложняет. С чем и я... наверное.